Читать, думать, творить
Литературные портреты
Блог Людмилы (Милы) Загарей
(Хельсинки, Финляндия)
К 65-летию со дня рождения Игоря Меламеда
Обретённый свет из чёрного туннеля
Жизнь, эстетика и геометрия спасения Игоря Меламеда (14 июля 1961 – 16 апреля 2014)
Фото: Александр Барбух. Апрель 2012 г.
14 июля – дата, отмеченная в мировой истории грохотом разрушаемых стен Бастилии. Для большого русского поэта Игоря Меламеда, родившегося в этот день в 1961 году во Львове, такое совпадение всегда служило поводом для тихой, ироничной гордости. Взятие Бастилии – символ сокрушения темницы, стяжания свободы, преодоления непреодолимых преград. И вся земная, мученическая и одновременно царственная судьба Меламеда оказалась непрекращающимся прорывом из узилища физической немощи и экзистенциального мрака к чистейшему, неослепляющему свету Божественной благодати. Он ушёл в вечность весной 2014 года, не дожив до своего 53-летия, но оставив после себя поэзию, чья безупречная классическая огранка и духовная высота возвращают слову его первозданное, священное значение. Вглядываясь в творческое наследие Меламеда, критики нередко говорят о сознательном консерватизме, о «нетолерантной эстетике» и «тяжёлой лире», восходящей к традициям Серебряного века. Действительно, в эпоху постмодернистского распада форм, иронического перемигивания и торжества сиюминутного самовыражения Меламед дерзко и бескомпромиссно отстаивал право искусства на абсолютную серьёзность. Он пришёл в русскую литературу с готовым, кристально ясным знанием, минуя ученическую робость. Ещё в начале 1980-х годов, будучи студентом Литературного института, он формулирует кредо, созвучное великой классической традиции:
Это всё – от русской прозы:
Ледяные рёбра крыш.
Ночь, крещенские морозы
Да предутренняя тишь.
От поэзии российской
Только песня ямщика,
Только иней на ресницах
Да румянец на щеках.
Для Меламеда совершенство формы не являлось ремесленным украшательством или «технологией делания стихов», за которую он сурово упрекал авангардистов и эстрадных трибунов. В своей посмертно изданной книге эссе «О поэзии и поэтах» он сформулировал парадоксальную для секулярного сознания мысль: подлинный художник занят не самовыражением, а созданием совершенного творения, выступая лишь проводником благодати. Самовыражение, по его глубокому убеждению, корыстно и жаждет непрерывной новизны, в то время как истинное творчество требует от поэта великого кенозиса – самоотречения, растворения личности в гармонии стиха. Идеалом для него оставалась пушкинская простота, скрывающая под своей прозрачной поверхностью бездонные метафизические глубины.
Трагедия бытия и метафизика одиночества
Ранний поэтический мир Игоря Меламеда часто называют сумеречным, зимним, пронизанным щемящей тоской по утраченному раю. В его стихах 1980-х и 1990-х годов неизменно присутствуют образы слепого снегопада, глухой ночной немоты и хрупких, беззащитных существ, обречённых на гибель. Излюбленный образ бабочки, опалившей крыло о пламя лампы, становится метафорой человеческой души, затерянной в ледяных лабиринтах земного бытия:
...так тихо, что я сам здесь словно лишний,
когда в ней раздаётся тяжело
крик бабочки, о лампу опалившей
слепое, иллюзорное крыло...
Это ощущение «лишности», бездомности человека на земле рождало не уныние, но глубокую сосредоточенность. Поэт остро чувствовал транзитность, временность нашего пребывания в «ненадёжных и временных гнездах», где обитают тела и души. Противостоять удушающему распаду времени могла лишь память – семейная, родовая, укоренённая в образах отца, матери, ушедших близких. Пространство тридцатилетней давности, оживающее в прихожей родительского дома, становится для лирического героя Меламеда более реальным и живым, чем осязаемое настоящее:
И в комнате гасится свет.
И тьмой покрываются лица.
И тридцать немыслимых лет
в прихожей прощание длится.
Как длится оно и теперь,
покуда, сутулы, плешивы,
вы в нашу выходите дверь,
и счастливы все вы, и живы.
В этом непрерывном диалоге с прошлым поэт не бежит от реальности, а заново собирает расколотый мир, преображая личную утрату в непреходящее созвучие. Его лирика доказывает: то, что на одного наводит мимолётную грусть, для истинного поэта становится вопросом жизни и бессмертия души. «Болящий дух врачует песнопенье» – эти слова Баратынского обретают в судьбе Меламеда буквальное, трагическое и величественное подтверждение.
Геометрия боли: от метафоры к кресту
В декабре 1999 года жизнь Игоря Меламеда раскололась на «до» и «после». Тяжёлая травма позвоночника приковала его к постели, а затем ограничила его существование четырьмя стенами московской квартиры. То, что прежде в его стихах существовало как метафизическое предчувствие скорби, обернулось жестокой, непрекращающейся физической болью. Поразительно, но именно в этот трагический момент происходит его духовное рождение – прямо в больничной палате поэт принимает святое крещение от своего друга, священника и поэта Константина Кравцова.
Поздняя лирика Меламеда становится уникальным документом христианского мужества. В ней нет дешёвого, благочестивого оптимизма; его вера лишена интеллигентского кокетства. Это – честный, порой предельно жёсткий разговор с Богом из самого эпицентра страдания. Ропот и невыносимая мука удивительным образом сочетаются здесь с глубочайшим смирением. Меламед не скрывает своего малодушия перед лицом пытки, он открыто умоляет об избавлении, уподобляясь ветхозаветному Иову:
Но вновь и вновь – «Оставь меня, не мучь!» –
Тебе в ночном отчаянье шепчу я.
Прости за то, что я на эту роль
не подхожу, что не готов терпеть я, –
Ты сам страдал и, что такое боль,
не позабыл за два тысячелетья.
Каждый стих этого периода – преодоление немоты и распада. Превозмогая телесное разрушение, Меламед создаёт поэтические тексты невероятной пластической силы и чистоты. Его больничный цикл – не жалоба калеки, а высокое свидетельство победы духа над плотью. В полутёмных коридорах больниц, среди «странного, жуткого смеха калек», поэт прозревает иную, преображённую реальность, где Господь исцеляющим составом касается изувеченных суставов и дарует искупление всем правым и неправым. Даже возвращаясь мыслями в детство, поэт видит в фигуре старого участкового врача Евы Ароновны черты ликующего ангела, чья холодная чайная ложка, причиняющая боль больному ребёнку, воспринимается теперь как спасительное причастие:
...явись мне, как в детстве, во сне посети меня, словно
ликующий ангел, – где чайную ложку твою
приму, как причастье, восторженно, беспрекословно.
Обретение Небесной родины
Для Меламеда земной мир со временем всё очевиднее становился пространством изгнания. Он остро ощущал «транзитность» бытия, понимая, что единственная настоящая родина человека – Небесное Царство. Но путь туда лежит через тесный туннель страданий. Поэты, как писал Меламед в своих эссе, интуитивно знают, что Божественный свет лучше всего виден именно из черноты подземного перехода. Его личный туннель завершился в Страстную Среду, 16 апреля 2014 года. Отпевание поэта совершалось в Великую Субботу, в день, когда всякая плоть молчит, предчувствуя скорое Воскресение. Стоя у гроба друга, отец Константин Кравцов произнёс слова, ставшие итогом земного пути поэта: «Вот гроб Господень, и вот Игорь. Он рядом с Христом».
Поэзия Игоря Меламеда – это три небольшие прижизненные книги, но масштаб сделанного им неизмерим рыночными мерками. Он вернул в русскую речь священное трепетание перед тайной Творения. Его стихи не развлекают и не усыпляют совесть. Они заставляют нас плакать, сострадать и верить в то, что сквозь прах, ветер и ледяную мглу нас непременно зальёт невыносимый, спасительный Божественный свет. Ибо истинная благодать никогда не меняется на дешёвую земную удачу.
Другие публикации: